Ушу и цигун

  Когда мы обращаемся к традиции ушу в Китае, желая определить ее предмет, ее историю и отличительные особенности, мы сталкиваемся прежде всего с отсутствием в европейских языках понятий, пригодных для обозначения практики ушу. Более того, такого понятия нет даже в современном китайском языке. Общеупотребительный нынче термин «ушу», что значит буквально «воинские искусства», вошел в обиход сравнительно поздно — лишь в период существования КНР. В го-миньдановском Китае (то есть в 20-40-х гг. XX в.) был принят термин «гошу» — «государственное искусство», созданный, вероятно, в под­ражание и одновременно в пику японцам, которые свою националь­ную борьбу сумо называли «государственным спортом». В старой же китайской литературе мы обычно встречаем выражение «цюань-шу», то есть «кулачное искусство» или, лучше сказать, «искусство Кулака», поскольку самое понятие «кулак» служило в традиции ушу обозначе­нием всей совокупности практики ушу и сопутствующего этой прак­тике духовного опыта. Наконец, среди китайцев Гонконга и Юго-Восточной Азии, а также на Западе распространен термин «гунфу», который традиционно обозначал различные виды религиозного по­движничества, духовного совершенства и, как следствие, те или иные «чудесные» способности последователей даосизма и буддизма. Еще и сегодня занятия ушу называют в Китае «тренировкой ради гунфу».

Расплывчатость терминологии, относящейся к наследию ушу, сама по себе знаменательна. Она свидетельствует о том, что в этой очень самобытной, чисто китайской традиции мы встречаемся с особой и даже, можно сказать, почти неизвестной в современной цивилизации практикой —практикой предельно целостной и синтетической по своей природе; некоей практикой практик, неразложимой на отдель­ные, признаваемые обществом виды человеческой деятельности и тем не менее присутствующей в каждом из них. Именно эта «всеобъятная» и потому как бы беспредметная, одновременно духовная и телесная практика, составляла действительную основу культурной традиции Китая, в ней эта традиция находила свое подлинное оправдание. Уже в китайских классических книгах имеется немало тому подтверждений. Например, в главном конфуцианском каноне «Лунь-юй» (V в. до н. э.) записан ответ Конфуция на высказывание некоего современника, по­ражавшегося широтой познаний великого китайского мудреца. «В молодости я был беден, и мне приходилось заниматься разными дела­ми — вот почему я многое умею», — сказал Конфуций, словно извиня­ясь за свою осведомленность в «низменных» житейских делах, и затем добавил, как бы размышляя вслух: «А вообще-то, должен ли благо­родный муж многое уметь? Нет, совсем необязательно!» Конфуций и сам на склоне лет, как гласит предание, «жил в праздности» и считал, что он велик вовсе не тем, что много знает и умеет, а тем, что «учится без устали» и даже, поглощенный учением — этим непрестанным уси­лием самосовершенствования, — довольствуется самым необходимым в жизни и «забывает о надвигающейся старости».

Сходный жизненный идеал исповедовали и древние даосы, которые вместе с Конфуцием заложили основы китайской традиции.

В книге даосского философа Чжуан-цзы (начало III в. до н. э.) есть рассказ про некоего необыкновенного повара по имени Дин, который разделывал туши быков так легко и изящно, словно танцевал под му­зыку, и нож его никогда не тупился. Рассказ о секретах своего ис­кусства повар Дин начал словами: «Я люблю Путь, а он выше ма­стерства...» Можно вспомнить, наконец, и даосский афоризм, глася­щий: «Великое мастерство похоже на неумение». И гунфу для китайцев — это всегда свершение без усилия, неизбежно обременительного.

Итак, истинная мудрость, согласно китайской традиции, есть Путь (дао), который по определению не есть идея или понятие — ведь Путь не имеет конца, он есть только открытость. Дао не сводится также к какой-либо предметной, определяемой практике, будь то труд, позна­ние или даже «свободное творчество».

Мудрость предстает «праздностью» — вестницей полной освобож-денности духа, но эта возвышенная, культивированная праздность во­все не равнозначна лености и легкомыслию, от нее веет самоуглублен­ной работой духа, она исполнена безупречной внутренней сосредото­ченности; она, поистине, сродни подвижничеству, но подвижничеству, которое свершается в гуще повседневной жизни и не отделено от обычных житейских дел. Величайший мудрец, говорили древние дао­сы, живет «погребенным среди людей».

«Мудрый не отличается от других в том, что он говорит, действует и мыслит. А тем, что он никогда не говорит, не действует и не раз­мышляет, он отличается от других людей» (изречение из даосского трактата «Гуань Иньцзы»).

В наследии ушу мы тоже рано или поздно открываем для себя практику, в которой на удивление органично и ненасильственно сое­диняется методика оздоровления и омоложения, техника рукопашного боя, эстетизм телесной пластики и моральное совершенствование. И все эти аспекты традиции ушу пронизаны духом легкой, как бы не­притязательной и потому истинно жизненной свободы. Последнее слово здесь принадлежит все-таки самому человеку, не связанному застывшими формами, погруженному в стихию вольного творчества — настолько вольного, что мудрый даже «забывает» о себе. Возможно же такое потому, что китайский мастер, каким бы делом он ни занимался, втайне верит, что в жизни все само собой сходится наилучшим образом и подлинная красота не может не быть одновременно истинной пользой и настоящей добродетелью. Мудрость, в китайском понима­нии, — это сама жизнь, но жизнь, осознанная человеком, до последней мелочи осмысленная. Вот это искреннее доверие к жизни и составляет исток стилистического единства китайской культуры, источник по-детски чистой радости китайского художника, китайского учителя.

Не следует, конечно, забывать о качественном отличии мистического опыта дао и опыта предметного. Любовь к дао — выше «любви к искусству». Это тонкое различие распространяется и на традицию ушу. Мастер Сюэ Дянь начал свою книгу о кулачном искусстве с раз­говора о различиях между «воинским искусством» и «искусством дао». «Те, кто упражняются в воинском искусстве, — писал Сюэ Дянь, — заботятся о позах и уповают на физическую силу. Те, кто постигают искусство дао, заботятся о питании энергии и поддержании духа, движения свои направляют волей, а раскрытия силы достигают через дух...» Нередко в китайской литературе встречается противопоставле­ние кулачного искусства и гунфу. Существует даже старинная пого­ворка, гласящая: «Все кулачные приемы не стоят одного гунфу». И еще одно изречение того же рода: «Сила не составляет кулачного ис­кусства, кулачное искусство не составляет гунфу».

Но довольно примеров. У нас уже не может возникнуть сомнения в том, что практика ушу была в глазах знатоков чем-то неизмеримо большим, чем техника оздоровления или рукопашного боя. Речь идет, очевидно, о такой деятельности, которая каким-то образом соединяет в себе покой созерцания и действие, а главное, действенность; в кото­рой сходятся бездействие и труд, созерцание и свершение, жизнь со­знания и жизнь тела. В древнекитайских книгах работе предметной, технике орудий нередко противопоставляется «техника сердца» (синь шу), то есть работа с сознанием, медитативная деятельность или дея­тельная медитация. Подобная духовная практика позволяет все свер­шать без усилия, воздействовать на окружающий мир интимным, «сердечным» внушением; она предполагает безмолвно-доверительные отношения между людьми. По той же причине китайский мудрец — это обязательно Господин жизни, человек, обладающий всей полно­той власти, хотя и употребляющий свою власть совершенно ненасиль­ственно и даже неприметно для всего живого. В даосских книгах такая практика, знаменовавшая слияние знания и действенности, именовалась «сохранением единства» (шоу и), ведь «следование великому Пути» и есть, как мы уже знаем, достижение, реализация всей полноты человеческих свойств жизни. Эта практика лежит у истоков челове­ческой культуры, коль скоро культура есть жизнь, пронизанная со­знанием, жизнь осмысленная и сознательно прожитая.

Надо сказать, что практика ушу рассматривалась старыми мастерами именно как проявление такого рода синтетически единой прак­тики мудрого. Знаменитый мастер Сунь Лутан на первой же странице своей книги «Цюань и шу чжэнь» («Изложение подлинного смысла кулачного искусства») заявляет, что «Путь в мире — один» и что, «хотя приемы разных школ кулачного искусства несходны, принцип их един»; все школы ушу, продолжает Сунь Лутан, «имеют своим на­чалом Пустотно-отсутствующее (так в даосизме называлась предельная реальность. — В. М.) и находят свое завершение в Пустотно-от-сутствующем».

Современный патриарх школы Багуачжан Ли Цзымин пишет: «Кулачное искусство в основе своей есть превращение Единого дыхания. Сущность его столь велика, что она не имеет ничего вовне себя и столь мала, что не имеет ничего внутри себя. Она простирается за пределы мироздания и пребывает в нас самих. Не восприняв сердцем то, что передается изустно, трудно ее постичь».

Теперь не будет удивительным узнать, что в старой китайской ли­тературе истинный смысл ушу в его качестве подвижничества-гунфу отчетливо противопоставляется как рукопашному бою, в особенности спортивным его вариантам, так и «физической культуре», разнооб­разным методикам оздоровления. Старинная поговорка мастеров ушу гласит: «Если заниматься кулачным искусством, не занимаясь гунфу, то вся жизнь пройдет впустую». Мастер Чэнь Яньлинь в своей книге о Тайцзицюань, изданной в 1943 г., прямо называет одним из главных признаков упадка ушу распространившееся с недавних пор представ­ление о том, что занятия ушу служат «укреплению здоровья».

Иностранец, знакомый с жизнью учителей традиционных школ ушу (в Китае их называют «народными» мастерами в отличие от представителей официального ушу), не перестает удивляться тому, как много значит для них различие между «подлинной традицией» (чжэнь чуанъ), хранящей в себе, по китайским понятиям, «всеобъемлющую цельность Праведного пути» и ее неаутентичными выродившимися ветвями. Еще более удивительно то обстоятельство, что, казалось бы, беспорядочный набор упражнений, приемов, методик занятий и про­сто жизненных правил, составляющий арсенал традиции ушу, и в самом деле обладает необычайной действенностью как система целостного совершенствования личности и что отсутствие даже как будто малозначительных его звеньев делает неэффективным и все обучение, попросту говоря — не позволяет учащемуся обрести полный контроль над своей жизненной энергией. Эта непостижимая (но единственно эффективная!) полнота практики ушу и есть главный, еще далеко не разгаданный секрет старых мастеров. А средой, или формой его бытования в культуре выступает не индивид и не общество в целом, а именно школа как интимная, иерархически организованная и сверх­личная, бесконечно тянущаяся во времени общность. Несомненно, школа как особый тип общности людей выражает и сама формирует особое миропонимание, и нам предстоит хотя бы предварительно в нем разобраться.

Каков же главный смысл, главная польза занятий ушу, по мнению старых мастеров? Их ответ столь же прост для китайцев, сколь невня­тен для европейцев: занятия ушу воспитывают в людях добродетель, и тот, кто лишен добродетели, ни чего не добьется в ушу. «Чтить воин­скую добродетель» — первейшая заповедь китайских ушуистов. Сло­вом «добродетель» в данном случае передано китайское понятие «да», которое имеет весьма мало общего с привычной нам идеей добродете­ли как соблюдения общепринятых правил морали. По традиционным представлениям китайцев, мудрый должен «хранить втайне» свое да, причем последнее обеспечивает «целостность его природы». По сути дела, дэ обозначало внутреннее совершенство всякой вещи, полноту жизненных свойств, в которой коренится и всепокоряющая мощь жизни. Человек, обладающий да, это обязательно господин, он привлекает к себе людей, заставляет их быть послушными его воле, но он воз­действует на мир скрытно, не обнаруживая себя: человек да, говорили древние даосы, не требует от других поклонения, а люди его чтут, не доказывает свою правоту, а все ему верят, не угождает другим, а все люди держатся с ним любезно и т. д. Такое становится возможным по­тому, что да есть, в сущности, лишь чаемый, угадываемый сознанием предел нашего существования — тот предельный миг нашей жизни, в котором она меняет свое качество и, следовательно, входит в интим­ное соприкосновение с другими жизнями. Не случайно Конфуцию принадлежат слова: «Человек да никогда не будет одинок. Вокруг него обязательно соберутся люди». Одним словом, человек да живет по пределу своего существования и, следовательно, пребывает в непре­станных метаморфозах; его сообщения о мире есть его сообщитель­ность с миром.

Осуществляемое посредством да «Великое Единство» отличается, как видим, особого рода двойственностью. С одной стороны, оно объемлет все виды человеческой деятельности и дает каждому явлению его особенное, неповторимое качество («великое единство», говорили древние даосские мудрецы), дает власть правителю, мудрость подвиж­нику, женственность женщине и т.д. С другой стороны, реализация «великого единства», которая знаменует и предельную полноту да, не­сводима к отдельным видам предметной деятельности, не принадле­жит миру вещей.

Указанная двойственность в полной мере распространяется и на традицию ушу в китайской культуре. Является ли ушу воинским ис­кусством, техникой рукопашного боя? Ответом должно быть одинако­во категоричное «да» и «нет». Является ли ушу методикой оздоровле­ния? Опять-таки и да, и нет. Является ли, наконец, «искусство Кулака» кулачным искусством? Мы должны каким-то образом усвоить утверж­дение китайских учителей о том, что подлинное искусство открывает­ся за пределами искусства, а истинное свершение таится в неосущест­вленном и, может быть, вовек неосуществимом.

Как разрешить это видимое противоречие в толковании практики ушу, а заодно и всей деятельности человека в китайской традиции? В поисках ответа на этот вопрос обратимся к понятию символической практики, руководствуясь тем соображением, что, когда мы делаем что-либо «символически», нам нет необходимости определять или показывать, что именно мы делаем. Символическое действие примиряет деятельность и покой, единичный жест и бесконечную действенность. Его прообразом в человеческой культуре выступает ритуал, особо выделенное, известное всем и, стало быть, бесконечно осмысленное действие.

По материалам книги В.В. Малявина "Багуачжан, или ладонь восьми триграмм".

 Цигун и концепция "ци"
 в китайской культуре

Ци - это энергия, присутствующая в небесах, на земле и в каждом живом существе. Все эти различные типы энергии взаимодействуют между собой и переходят друг в друга. В Китае иероглиф гун часто используется как сокращение от гунфу (искаж. кунфу, кунг-фу и т. п.), что значит "энергия-время". Любая учеба или тренировка, требующая больших затрат энергии и времени, называется гунфу. Этот термин также применим к любому виду деятельности, требующему времени, энергии и терпения, зачастую под гун фу, подразумевают также и мастерство в достижении того или иного вида деятельности. Цигун, можно перевести как "работу (упорную работу) с ци"  требующий значительных затрат времени и усилий".

Ци присутствует во всем, от мельчайшего до величайшего. Так как это понятие чрезвычайно обширно, китайцы разделили его на три категории, соответствующие Трем Силам (сань цай) китайской метафизики: Небу, Земле и Человеку. В общем, Земная ци является самой большой и сильной. Она содержит в себе Земную ци, и в них обеих существует человек с его ци. Таким образом, Человеческая ци - это часть Небесной и Земной ци. Так как человека в основном интересует Человеческая ци, то с термином "цигун" принято связывать только тот раздел науки о ци, который относится к человеку.

В идеале изучение цигун должно было бы включать в себя изучение Небесной, Земной и Человеческой ци. Однако Небесная ци чрезвычайно трудна для понимания, что было особенно справедливо в древние времена, когда наука только начинала развиваться. Основные законы и принципы, касающиеся Небесной ци, можно найти в таких книгах, как "Пять Элементов и Десять Стволов", "Небесные стволы" и "И-Цзин". Уже давно люди достигли значительных успехов в изучении Земной ци. Таких мастеров называют дили-ши ("геоманты") или фэншуй-ши ("учителя фэн-шуй. Пользуясь накопленными за много веков геомантическими знаниями и "Книгой Перемен", они помогают людям принимать важные решения - такие, например, как выбор места для дома или могилы. Эта профессия до сих пор широко распространена в Китае.

Китайцы верят, что Человеческая ци зависит от Небесной и Земной ци, которые и определяют судьбу человека. Некоторые люди специализируются на объяснении такого рода связей; в Китае их называют сюаньмин-ши ("предсказатели судьбы". Мастера цигун в основном изучают Человеческую ци.

Так как ци является источником жизни, знание того, каким образом она функционирует и как правильно на нее влиять, позволит вам прожить долгую и здоровую жизнь. Уже исследованы многие аспекты Человеческой ци, которые используются в акупунктуре, акупрессуре, массаже, траволечении, медитации и упражнениях цигун. Использование акупунктуры, акупрессуры, массажа и траволечения для регулирования течения Человеческой ци стало корнем китайской медицины.

Медитация и динамические упражнения цигун широко применяются в Китае в оздоровительных и даже лечебных целях. Даосы и буддисты, кроме того, используют их в качестве вспомогательного средства для достижения духовного просветления. Таким образом, изучение любого из перечисленных выше аспектов ци может называться цигун. Однако, так как сегодня этот термин чаще всего употребляется применительно к развитию Человеческой ци, мы также будем употреблять его только в этом узком смысле во избежание путаницы.